Раздел "Блоги" доступен только зарегистрированным членам клуба "Избранное".

Фрума Хайкина, вдова Николая Щорса

Загрузка
15851
В своём «Приятельском письме Ленину» Аркадий Аверченко упоминает о том, как в 1918 г. уехал из Петербурга, чтобы избежать ареста:

«Ты тогда же отдал приказ задержать меня на ст. Зерново, но я совсем забыл тебе сказать перед отъездом, что поеду через Унечу.
Не ожидал ты этого?
Кстати, спасибо тебе. На Унече твои коммунисты приняли меня замечательно. Правда, комендант Унечи — знаменитая курсистка товарищ Хайкина сначала хотела меня расстрелять.
— За что? — спросил я.
— За то, что вы в своих фельетонах так ругали большевиков».

«Курсистка товарищ Хайкина» для современного читателя выглядит не более чем эпизодическим персонажем, а на самом деле она была реальным историческим лицом и довольно известным.

Фрума Хайкина родилась в 1897 г. в Новозыбкове Черниговской губернии в семье служащего. Она получила домашнее образование в пределах двух классов, с детства осваивала профессию портнихи, работала в мастерской. Однако с первых же дней октября 1917 года юная Фрума примкнула к революционному движению. Зимой 1917-18 г. из китайцев и казахов, нанятых Временным правительством для строительства железных дорог, она сформировала вооруженный отряд ЧК, который разместился на станции Унеча (ныне в Брянской области).

Помимо службы в ЧК, она одновременно являлась членом Унечского ревкома (высшего органа гражданской и военной власти) и была фактически первым лицом на станции и в её ближайших окрестностях. Работы на границе хватало: район был наводнён контрабандистами и разного рода сомнительными личностями и, вероятно, агентами немецкой разведки.

Кроме того, Унеча в тот период ещё взяла на себя и функции пункта таможенного пропуска. Проверять на предмет контрабанды было кого, поскольку поток выезжающих из Советской России был огромен. После Октябрьской революции страну навсегда покидали десятки тысяч людей. Многие бежали на Украину и путь их зачастую проходил через Унечу. Эмигранты везли валюту и драгоценности, которые подлежали конфискации «в пользу трудового народа». Именно поэтому деятельность Хайкиной нашла отражение в воспоминаниях эмигрантов, в том числе Аверченко.

Отрывок, посвященный Хайкиной, есть и в книге «Мои Клинцы» П. Храмченко и Р. Перекрестова:

«...после освобождения Клинцов от немцев и гайдамаков революционный порядок в посаде устанавливала жена Щорса — Фрума Хайкина (Щорс). Это была решительная и смелая женщина. Она разъезжала в седле на лошади, в кожаной куртке и кожаных штанах, с маузером на боку, который при случае пускала в дело. Ее называли в Клинцах „Хая в кожаных штанах“. В ближайшие дни под ее началом выявили всех, кто сотрудничал с гайдамаками или сочувствовал им, а также бывших членов Союза Русского Народа и расстреляли на Ореховке, на поляне за Горсадом. Несколько раз поляна обагрялась кровью врагов народа. Уничтожалась вся семья, не щадили даже подростков. Тела расстрелянных людей были похоронены слева от дороги на Вьюнку, где в те годы заканчивались дома посада...»

Хайкина отличалась особой жестокостью, принимала личное участие в расстрелах, пытках и ограблениях. Без суда и следствия расстреляла около 200 офицеров, пытавшихся через Унечу проехать на Украину. Документы на эмиграцию им не помогли.

Пожалуй, самые потрясающие воспоминания о Хайкиной сохранились у Надежды Тэффи, которая в памятном 1918 году направлялась в Киев вместе с Аверченко и группой артистов — «на гастроли».

«Огляделся, обернулся, успокоился и заговорил:
— Я таки кое-что узнал. Здесь главное лицо — комиссарша X.
Он назвал звучную фамилию, напоминающую собачий лай.
— X.— молодая девица, курсистка, не то телеграфистка — не знаю. Она здесь всё. Сумасшедшая — как говорится, ненормальная собака. Зверь, — выговорил он с ужасом и с твердым знаком на конце.— Все ее слушаются. Она сама обыскивает, сама судит, сама расстреливает: сидит на крылечке, тут судит, тут и расстреливает. А когда ночью у насыпи, то это уже не она. И ни в чем не стесняется. Я даже не могу при даме рассказать, я лучше расскажу одному господину Аверченко. Он писатель, так он сумеет как-нибудь в поэтической форме дать понять. Ну, одним словом, скажу, что самый простой красноармеец иногда от крылечка уходит куда-нибудь себе в сторонку. Ну, так вот, эта комиссарша никуда не отходит и никакого стеснения не признает. Так это же ужас!
Он оглянулся.
— Повернем немножечко в другую сторону.
— А что насчет нас слышно? — спросила я.
— Обещают отпустить. Только комиссарша еще не высказалась. Неделю тому назад проезжал генерал. Бумаги все в порядке. Стала обыскивать — нашла керенку: в лампасы себе зашил. Так она говорит: „На него патронов жалко тратить... Бейте прикладом“. Ну, били. Спрашивает: „Еще жив?“ „Ну,—говорят, — еще жив“. „Так облейте керосином и подожгите“. Облили и сожгли».
<...>
«В закуте деревянного барака, играющей роль уборной господ артистов, пока нам оттирали башмаки газетной бумагой, мы смотрели в щелочку на нашу публику.
Барак вмещал, вероятно, человек сто. С правой стороны на подпорках и брусьях висело нечто вроде не то галерки, не то просто сеновала.
В первых рядах — «генералитет и аристократия». Все в коже (я говорю, конечно, не о собственной, человеческой, а об телячьей, бараньей — словом, «революционной» коже, из которой шьются куртки и сапожищи с крагами). Многие в «пулеметах» и при оружии. На некоторых по два револьвера, словно пришли не в концерт, а на опасную военную разведку, вылазку, на схватку с врагом, превосходящим силами.
— Смотрите на эту, вон — в первом ряду, посредине... — шепчет Гуськин.— Это она.
Коренастая, коротконогая девица, с сонным лицом, плоским, сплющенным, будто прижала его к стеклу, смотрит. Клеенчатая куртка в ломчатых складках. Клеенчатая шапка.
— Какой зверь! — с ужасом и твердым знаком шипит мне на ухо Гуськин.
«Зверь?» Не нахожу. Не понимаю. У нее ноги не хватают до полу. Сама широкая. Плоское лицо тускло, точно губкой провели по нему. Ничто не задерживает внимания. И нет глаз, нет бровей, нет рта — все смазано, сплыло. Ничего «инфернального». Скучный комок. Женщины с такой внешностью ждут очереди в лечебницах для бедных, в конторах для найма прислуги. Какие сонные глаза. Почему они знакомы мне? Видела я их, видела... давно... в деревне... баба-судомойка. Да, да, вспомнила. Она всегда вызывалась помочь старичку повару, когда нужно было резать цыплят. Никто не просил — своей охотой шла, никогда не пропускала. Вот эти самые глаза, вот они, помню их...
— Ой, не смотрите же так долго,— шепчет Гуськин. — Разве можно так долго!..
Я нетерпеливо мотнула головой, и он отошел. А я смотрела.
Она медленно повернула лицо в мою сторону и, не видя меня через узкую щель кулисы, стала мутно и сонно глядеть прямо мне в глаза. Как сова, ослепленная дневным светом, чувствует глазами человеческий взгляд и всегда смотрит, не видя, прямо туда, откуда глядят на нее.
И в этом странном слиянии остановились мы обе.
Я говорила ей:
«Все знаю. Скучна безобразной скукой была твоя жизнь, „Зверъ“. Никуда не ушагала бы ты на своих коротких ногах. Для трудной дороги человеческого счастья нужны ноги подлиннее... Дотянула, дотосковала лет до тридцати, а там, пожалуй, повесилась бы на каких-нибудь старых подтяжках или отравилась бы ваксой — такова песнь твоей жизни. И вот какой роскошный пир приготовила для тебя судьба! Напилась ты терпкого, теплого, человеческого вина досыта, допьяна. Хорошо! Правда? Залила свое сладострастие, больное и черное. И не из-за угла, тайно, похотливо и робко, а во все горло, во все свое безумие. Те, товарищи твои в кожаных куртках, с револьверами,— простые убийцы-грабители, чернь преступления. Ты им презрительно бросила подачку — шубы, кольца, деньги. Они, может быть, и слушаются, и уважают тебя именно за это бескорыстие, за „идейность“. Но я-то знаю, что за все сокровища мира не уступишь ты им свою черную, свою „черную“ работу. Ее ты оставила себе.
Не знаю, как могу смотреть на тебя и не кричать по-звериному, без слов,— не от страха, а от ужаса за тебя, за человека — „глину в руках горшечника“, слепившего судьбу твою в непознаваемый рассудком час гнева и отвращения...»

Н. Тэффи. «Ностальгия»


Как же сложилась в дальнейшем судьба этой женщины?

Осенью 1918 года она вышла замуж за Николая Щорса — командира местных большевистских партизанских отрядов. Их брак длился меньше года. Щорс погиб в августе 1919 года, и их дочь Валентина родилась уже после смерти отца. Фрума Ефимовна отправилась хоронить тело мужа в Самару. И после этого в Унечу уже больше не вернулась: перешла в Народный комиссариат просвещения — контролировать работу образования, книгоиздательств, а также театралов, музейщиков и библиотекарей. Тогда же — в 1919-м, она взяла себе и псевдоним Ростова-Щорс, «похоронив» товарища Хайкину. Получила техническое образование в МВТУ (совр. МГТУ имени Баумана), после чего, в годы сталинской индустриализации участвовала в стройках объектов системы ГОЭЛРО (Новороссийская, Днепродзержинская, Кузнецкая, Челябинская ГРЭС), а также руководила строительством Уральского автозавода в Миассе.

Вы наверняка помните: «Шел отряд по берегу, шел издалека, шел под красным знаменем командир полка»? Так вот, ни в годы Гражданской войны, ни несколько лет после нее Щорс не числился в легендарных красных командирах. Его «назначили» им, когда в середине 1930-х Сталин распорядился: «Нужно, чтобы у украинского народа был свой Чапаев». Им и стал Николай Щорс.

С ролью «вдовы комдива» Фрума Ефимовна Ростова-Щорс справлялась блистательно! Активная, живая, она сколотила из щорсовских ветеранов обширное движение, без конца ездила на какие-то встречи, беседовала с молодежью, рассказывая о буднях и подвигах своего героического супруга. Она инициировала выход сборника воспоминаний «Легендарный начдив». Она ходила на репетиции оперы «Щорс» — следила за ходом постановки, а потом с таким же энтузиазмом давала советы Довженко — как тот должен правильно изобразить ее мужа на экране. Как вдова героя Гражданской войны, она получила квартиру в «доме правительства» на набережной. Так до самой смерти в 1977 году она и «работала» вдовой Щорса, тщательно скрывая свою девичью фамилию, под которой она руководила чрезвычайкой в Унече.

Интересный факт. Дочь Фрумы Ефимовны Ростовой-Щорс Валентина вышла замуж за физика Исаака Марковича Халатникова, который работал вместе со Львом Ландау над созданием атомной бомбы. Когда знаменитый ученый попал в аварию, спасать его бросился едва ли не весь мир. Вот что пишет Халатников: «Возникали сложности с лекарствами. Кроме мочевины, которую по воздуху доставили из Лондона, требовались в больших количествах разные другие лекарства, многие из которых можно было найти только в Кремлевской аптеке». Увы, рецепты Льва Ландау там не принимались. А вот Ростову-Щорс в аптеке обслуживали с дорогой душой — причем бесплатно. И тогда: «Все рецепты стали выписывать на ее имя, и таким образом решили проблему лекарств для не принадлежащего к контингенту Ландау». Такая вот история...

Источники: 1, 2, 3
Загрузка
15851
Получайте новые материалы по эл. почте:
Подпишитесь на наши группы