Раздел "Блоги" доступен только зарегистрированным членам клуба "Избранное".

Пошли занять спичек

6688

Альгот Тиетявяйнен, Ирмари Рантамала, Вяйнё Штенберг, И. И. Ватанен, Лиисан-Антти, Юсси Порилайнен, Майю Лассила... Кто все эти люди? Да, собственно, это один и тот же человек. Даже невзирая на то, что последнее имя — женское. Но как раз под ним в России и прославится финский писатель, автор выдержавшей десятки изданий и переиздаваемой до сих пор повести «За спичками». О его судьбе — в лонгриде Фонтанка.ру.

В современной Финляндии имя писателя, некогда ставшего первым лауреатом Государственной премии Суоми по литературе, порядком подзабылось. Ничуть не удивимся, если нынешний его юбилей на исторической родине окажется незамеченным. И это — исключительно несправедливо. Хотя бы и по той причине, что Майю Лассила был человеком, который хоть и прожил жизнь временами грешно, ушел из нее совсем не смешно. Его убили. Причем среди убийц значились двое былых знакомых. Один из которых по совместительству являлся издателем Лассила и сколотил неплохой капиталец на его книгах.

Вундеркинд из Маткасельки

Альгот Тиетявяйнен (такое имя мальчик получил при рождении) родился 150 лет назад, 28 ноября 1868 года в Западной Карелии (приход Тохмаярви; ныне — община на юго-востоке Финляндии в провинции Северная Карелия). Родители — небогатые крестьяне. В 1879-м семья перебралась в деревню Маткаселькя Рускеальского прихода (территория нынешнего Сортавальского района Республики Карелии), где глава семейства вскоре скончался, и мать вышла замуж вторично. В 1881 году Альгот, по не вполне очевидным причинам, взял себе вторую фамилию — Унтола (возможно, чтоб максимально дистанцироваться от отчима, которого не любил).



Успешно окончив народную школу в Рускеале, 14-летний подросток вынужденно нанимается в батраки. Причем в усадьбу к родной тетке. Шанс продолжить обучение у талантливого парня появится лишь в 1887-м, когда Альгот, не без протекции местных учителя и пастора, поступит в Сортавальскую учительскую семинарию. Протекция оказалась крайне полезна еще и тем, что студент Тиетявяйнен-Унтола получил возможность жить при семинарии на полном гособеспечении. Учился отменно, среди своих товарищей получил шуточное прозвище «доктор Тиетявяйнен».




Здание сортавальской учительской семинарии
© предоставлено автором

Здание семинарии как памятник деревянной архитектуры просуществовало вплоть до осени 2012 года, после чего благополучно... сгорело. За год до пожара с дома сняли табличку, гласившую: «В этом здании бывшей Сортавальской учительской семинарии в период 1887–1891 годов учился выдающийся финский писатель и революционер МАЙЮ ЛАССИЛА (1868–1918)». Видимо, после этого старинный дом автоматически лишился былой «охранной грамоты».

После получения диплома в 1891–1898 Альгот служит учителем народной школы в Брагестаде (ныне — Раахе, финский городок на берегу Ботнического залива), затем в Выборге, в Куркиёки... Все это время продолжает заниматься самообразованием. Будучи обладателем феноменальной памяти, в первую очередь изучал языки — русский, немецкий, английский, французский, латинский, шведский... Учитывая, что далее он возьмется за экзотические китайский и японский, будущего писателя и журналиста можно смело величать полиглотом.

Коммерсант-террорист

В 1898-м Альгот резко меняет доселе неторопливый темп жизни. А с ним — род деятельности и среду обитания. Он перебирается в Петербург и поступает на службу в посредническую фирму по торговле лесоматериалами. Разумеется, в столице Империи своих педагогов пруд пруди, но, согласитесь, что для столь кардинальной перемены занятий требовалось наличие какой-никакой коммерческой жилки?



>Памятная доска, посвященная Лассила, на фасаде дома № 7 по Лесному Проспекту
© предоставлено автором

По стечению обстоятельств в 1902–1904 гг. будущий писатель, а пока — заурядный торговец лесоматериалами, снимал жилье на Выборгской стороне, в доходном доме на улице с финским названием — Нюстадской (по населенному пункту Нюстад; на момент создания улицы (1887) являлся городом Або-Бьёрнеборгской губернии Великого княжества Финляндского). С 1913 года Нюстадская улица будет объединена с Межевой и получит общее название — Лесной проспект. В 1991-м здесь, на фасаде дома № 7, будет установлена памятная доска, посвященная Лассила (арх. В. С. Васильковский).

Но бог-то с ней, с коммерцией. В конце концов, всяко лучше, чем гнуть хребет на родственников. Другое худо: в Питере Альгот заводит дружбу с эсерами, причем с самыми, пробы ставить негде, радикальными — членами боевой террористической организации. И, если верить историкам советского разлива, эта дружба в итоге обернулась непосредственным участием финского «торговца дровами» в организации убийства министра внутренних дел фон Плеве. (Напомним, что 15 (28) июля 1904 года в Петербурге, на Измайловском проспекте, близ Варшавского вокзала, министр был убит эсером, студентом Егором Созоновым, бросившим бомбу в его карету.) Впрочем, в данном случае не все так однозначно. Во-первых, где конкретно в тот день и час находился Альгот Тиетявяйнен — доподлинно неизвестно.




Фото с места убийства фон Плеве

А во-вторых...

В 1982 году в издательстве «Молодая гвардия» вышел сборник очерков и рассказов известного и исключительно замечательного советского писателя Юрия Нагибина «Наука дальних странствий». Сборник сей завершается рассказом «В поисках Лассила», в котором Юрий Маркович открывает себя с весьма неожиданной стороны, выступая в роли литератора-расследователя. И вот какие «показания» в части возможной причастности Лассила к покушению на фон Плеве Нагибину удалось нарыть непосредственно в Финляндии образца 1970-х:

«...Один из приземлившихся за нашим столиком журналистов долго и серьезно рассказывал о деятельности Лассила-террориста.
— Он был участником убийства Плеве!
— Но ведь Плеве убила бомба Созонова.
— Да. Но если б Созонов промахнулся, это сделал бы Лассила. Многие забыли, что Плеве был три года министром Финляндии. Лассила вручил бы ему счет... »


Вячеслав Константинович фон Плеве
© предоставлено автором

В августе 1899 года Вячеслав Константинович фон Плеве был назначен исполняющим обязанности министра статс-секретаря Великого княжества Финляндского с оставлением в должности государственного секретаря. При его содействии было усилено влияние генерал-губернатора (по сути — российского наместника) на принятие решений по делам, рассматриваемым в местном Сенате. Плеве выступал за активную русификацию финских земель, протолкнул закон о постепенном обязательном введении русского языка в делопроизводство. При нем же, после составления нового Устава о воинской повинности, финская армия потеряла свою самостоятельность.

«...Когда журналист отошел, видный юрист, пожилой молчаливый человек с мрачновато-ироническим прищуром близоруких глаз, сказал:
— Ну уж от бомбы нашего Лассила Плеве погибнуть не мог.
— Почему?
— Лассила действительно входил в боевую организацию и не расставался с бомбой, которую таскал в брючном кармане. Некоторые думали, что у него грыжа. Раз в людном кафе, увлекшись спором, он вынул ее из кармана вместо носового платка. Другой раз уронил посреди Невского, расплачиваясь с извозчиком. Террористы давно поняли, с кем имеют дело, это были очень серьезные люди. Писатель, поэт не годится для конспиративной работы. Они не сомневались в его искренности, его убеждениях и мужестве, в готовности пойти на смерть, но знали также, что витающему в облаках, рассеянному и эмоциональному художнику нельзя доверять до конца и начинили бомбу гостиничными счетами. Попадись Лассила со своей бомбой полицейским, те увидели бы, что это просто игрушка.
Мне вспомнилось, что с бомбой стоял на углу одной из улиц Сараева в роковой день лета 1914 года будущий лауреат Нобелевской премии, классик сербской литературы Иво Андрич, но убил эрц-герцога Фердинанда все-таки не он, а студент Гаврило Принцип. Я склонен думать, что отважного Андрича поставили не на самое главное место по той же причине, о которой говорилось выше. Сам Лассила с предельной серьезностью относился к своему терроризму. Он так до конца дней и не узнал, сколь безобидное оружие вложили ему в руки. Хоть это разочарование его миновало».

Спички ценою в Госпремию

Так или иначе, но после убийства фон Плеве Альгот спешно возвращается на родину. Что называется, от греха подальше.

На сей раз он обосновывается в Лойо (Lohja; городок, выгодно расположенный близ Гельсингфорса, ныне — Хельсинки) и снова берется за учительское ремесло. Впрочем, ненадолго. Уже в 1907-м он перебирается в Гельсингфорс и начинает жизнь затворника, поселившись в небольшой каморке (всего 8 квадратов; «удобства» — даже не во дворе, а в прачечной по соседству!) в доходном доме на улице Рунеберга в Тёёле (Töölö; городской район, что на восточном берегу залива Тёёлёнлахти). Здесь Альгот приступает к написанию своего первого полноценного романа — «Хархама» («Блуждающий»), который будет опубликован два года спустя под псевдонимом Илмари Рантамала.



Литературный дебют оказался серьезным, во многом философским и отчасти автобиографическим произведением (первая его половина рисует Россию и Петербург накануне революции 1905 года и после нее). И тем удивительнее, что всего через год его автор разродится совершенной другой — и по стилю, и по настроению — книгой: юмористической, «гомерически смешной» по определению Юрия Нагибина повестью «За спичками» (Tulitikkuja lainaamassa; если дословно — «Пошли занять спичек»).



Первое издание «Спичек» вышло под женским псевдонимом Майю Лассила и какое-то время читатели будут числить автора этого безусловного шедевра по разряду «писательницы». Дальше — больше: публикуя в будущем свои новые произведения, Альгот, мало того что изобретал себе все новые псевдонимы (таковых в общей сложности окажется с десяток!), но еще и умудрялся менять саму стилистику повествования — так, словно бы его книги и в самом деле писали разные люди. Лассила приписывают фразу «Невозможно прожить жизнь в одном образе и под одним именем». Какой потаенно-подлинный смысл вложил он в нее — бог весть. Но, в любом случае, у нас, в России, именно Майю Лассила станет самым узнаваемым из его псевдонимов. В чем безусловная заслуга Михаила Михайловича Зощенко (об этом — далее).

В1910-е Лассила пишет романы, повести и комедии, в которых главным образом живописует быт, нравы и среду сельской Финляндии, с особой, подчас болезненной остротой подчеркивая мелкобуржуазные стороны крестьянской психологии. Неудивительно, что Юрий Нагибин назовет Лассила «крестьянином и поэтом (в прозе) финской деревни». Правда, с оговоркой: дескать, наши почтенные писатели-деревенщики не приняли бы этого горячего финского парня в свою компанию.

«...Майю Лассила, плоть от плоти, кость от кости финского крестьянства, конечно, любил деревенских людей, восхищался их грубой живописностью, служил им, боролся за их права (и не только пером), но ничуть не идеализировал. У него не найдешь елейных старушек, в которых якобы сосредоточено все нравственное добро времени, вся мораль и душевная красота мироздания, мудрых и бесхитростных сердцем старцев, видящих приголубью водянистых глаз куда дальше городских очкариков, он не считает города вертепом, а деревню святилищем; ему противно народолюбческое умиление. Считая себя ничуть не лучше своих деревенских героев, Лассила изображал их без прикрас, по-брейгелевски ядрено, порой жутковато, но всегда с уважением к их силе, терпению (последнее порой его и раздражало), к их умению при всех временных отклонениях и страшноватых превращениях оставаться людьми. Он не призывает ни учиться у них, ни следовать их примеру, напротив, в его чуждых всякому нравоучению, смешных деревенских романах, вычитывается между строк: вот до какого безобразия, забвения правил человеческого общежития может довести „идиотизм деревенской жизни“, сознательно поддерживаемый системой экономического и социального подавления».
Юрий Нагибин, «В поисках Лассила»

Окончательно утвердившись на литературном поприще, Лассила пишет много, а главное — вкусно. Так, что его тексты растаскиваются на цитаты и афоризмы: Лассила говорит языком народа, а народ, в свою очередь, начинает общаться между собой языком его героев. При этом писатель продолжает вести затворнический образ жизни и на людях практически не появляется. Даже на прогулку старается выходить вечерами, когда стемнеет. С издателями он общается исключительно по почте, и, дабы лишний раз не привлекать внимания к своей персоне, в домовой книге в качестве профессии указывает «разнорабочий». При всей популярности у читателей и при весьма внушительных тиражах он беден, как церковная мышь, и кормится с картофельной делянки, которую самостоятельно обрабатывает.

А ведь за повесть «За спичками» Лассила первым удостоился Государственной премии Суоми по литературе. Вот только на торжественную церемонию вручения не явился, а от денег отказался путем публикации открытого письма в газете. И это человек, который ежевечерне тщательно раскладывал свои единственные брюки под матрасом, чтобы столь нехитрым способом «отутюжить» их за ночь! А все потому, что гладить их утюгом некому — женщины в жизни Альгота к тому времени нет. И, по всему, больше уже не будет. Вообще, тема «Лассила и женщины» — исключительно странная и мутная. Порожденная не то зашкаливающей эмоциональной чувствительностью писателя, не то его потаенными психологическими (фрейдистскими?) комплексами. Чтобы не сильно углубляться в эту сферу, позволим себе в очередной раз сослаться на текст финского расследования, проведенного Юрием Нагибиным:

«...Рассказывают, что, обручившись с дочерью коммерсанта, он покинул жену после первой же брачной ночи. Правда, развода он добился лишь через семь лет. Одни утверждали, что бракосочетание прикрыло грех — было заранее оговорено, что Лассила дадут свободу, но его обманули. Другие точно знали: у новобрачной оказался скрытый физический недостаток, делавший невозможной супружескую жизнь, и это явилось страшным психическим ударом для Лассила. Но ни один не мог сказать, откуда почерпнул свои сведения, похоже, все это отголоски старых сплетен и пересудов, оказавшихся на редкость жизнестойкими. Таким образом, и эта тайна Лассила осталась неразгаданной, как и многие другие, охватывающие как целые периоды его жизни, так и его исход.

Еще загадочнее то, что произошло со второй женой, Ольгой. Я видел в архиве ее фотографии, она была крупной, статной, ярко красивой. Девичья фамилия у нее была шведская, по мужу — польская, но принимали ее почему-то за русскую. Последнее ошибочно, хотя толика славянской крови в ней как будто была. Она приехала в Россию за наследством, познакомилась с молодым чахоточным поляком Ясинским, вышла за него замуж, но вскоре овдовела. Вела странную, двусмысленную жизнь, и тут на пути ее возник замкнутый, нервный, застенчивый и доверчивый Лассила. Началась любовь. Он был захвачен по-настоящему, о склонной к мистификациям женщине ничего нельзя сказать с уверенностью. Плодом этой любви явился ребенок, вскоре умерший. А затем последовал разрыв и дикий поступок необузданной в дурных страстях дамы: она попыталась навек лишить Лассила мужской силы, плеснув в него серной кислотой. Лассила долго и мучительно лечился от тяжелого ожога, но сделал все возможное, чтобы выгородить мстительницу, в чем и преуспел*. Злой рок как будто преследовал его: на каждом шагу — либо трагикомическая неудача, либо разочарование и боль. И непонятно, как сохранил он в себе столько юмора!..»

Серной кислотой как орудием расправы первыми в Российской империи стали пользоваться нигилисты. Кислотой угрожали провинциальным толстосумам анархисты-экспроприаторы, выбивая деньги «на революцию», а в случаях отказа нередко приводили угрозы в исполнение — дабы следующие «жертвователи» были посговорчивее. И все же количество подобных преступлений, совершенных руками бунтарей, быстро потерялось на общем фоне ужасающей статистики «купоросных страстей», устраиваемых ревнивцами. Отныне не требовалось изобретать сложные планы мести: если хочешь испортить человеку жизнь, изуродовать его до неузнаваемости, достаточно обойтись десятикопеечным пузырьком, приобретя его в любой аптеке. Дешево и сердито. А главное — эффектно и... модно. По причине простоты и доступности способа мстителями с бутылками или стаканами в руках сделались женщины из рабочей и ремесленной среды, а вскоре этот способ охотно и массово взяли на вооружение дамы из полусвета.

Блуждающий и мятущийся

Да, а как насчет былого увлечения политикой? Переболел ли наш герой вольнодумством? Быть может, былые эксперименты с эсерами окончательно всю охоту отбили? Нет, не переболел. Но политические взгляды пересмотрел. А когда и в какой последовательности — здесь версии разнятся.

Некоторые современные исследователи жизни и творчества Лассила считают, что по возвращении из России несостоявшийся коммерсант встал на позиции консервативной партии т. н. «старофиннов», члены которой выступали за сотрудничество с самодержавием и против радикальных изменений в жизни Суоми. Вплоть до того, что какое-то время Альгот будет выступать в качестве агитатора и редактора их партийной газеты. Довольно резкий поворот, не правда ли? Особенно с учетом того обстоятельства, что пройдет неполных десять лет, и Лассила снова, теперь уже окончательно, развернется на 180 градусов — станет истовым социал-демократом. Хотя... Кто знает, возможно, подобное мимикрирование — оно тоже вполне в духе фразы про «невозможно прожить жизнь в одном образе»?

Но вот отдельные советские историки настаивали, что опыт сотрудничества Лассила со «старофиннами» случился много раньше, еще в допетербургский период. И что уже в разгар приснопамятных событий 1905 года будущий писатель перешел на сторону социал-демократов, а вскоре после их поражения в первой русской революции начал печататься в газете «Тюёмиэс» (Työmies, «Рабочий»; центральный орган финской социал-демократической партии). Причем печатался под псевдонимом Илмари Рантамала — тем самым, под которым выйдет и его первый роман «Хархама».

Вот что в начале 1950-х писала об этом периоде жизни нашего героя крупный специалист по карело-финской литературе, переводчик повестей Лассила Лаура Александровна Виролайнен (к слову, сама родом из ингерманландских финнов):

«...Лассила выступает на страницах газет с горячими разоблачениями буржуазных партий. Он приводит факты, называет имена и предостерегает от доверия буржуазным деятелям, обещающим народу всяческие блага, а в своем кругу откровенно заявляющим, что задача состоит в том, чтобы „провести народ за нос“, как выражается Лассила, цитируя откровенное признание одного из буржуазных лидеров.

Статьи Лассила дышат гневом, ненавистью и болью, он с ужасом говорит о том, что и сам был обманут буржуазными фразами и оказался временно в буржуазном лагере (здесь и далее выделение наше. — Прим. ред.). Однако именно близкое знакомство с политикой буржуазных деятелей и с ними самими заставило писателя навсегда отойти от них. Лассила убедился в том, что освобождение народа — это задача самого народа. Вся его дальнейшая публицистическая деятельность направлена на то, чтобы внушить это убеждение самим угнетенным».

Кстати сказать, схожей последовательности «политических перерождений» Майю Лассила придерживался и Юрий Нагибин:

«Он проделал огромный путь, этот выходец из крестьянской семьи, сельский учитель, незадачливый коммерсант, член консервативной „финской“ партии, затем эсер, участник террористической организации в Петербурге, подготовившей и осуществившей убийство царского министра Плеве, наконец, социал-демократ самого левого толка, фактический редактор и главный сотрудник газеты „Рабочий“. Прежние друзья и соратники Лассила, оставшиеся на правых позициях, так и не простили ему смены убеждений. Он навсегда стал для них „ренегатом“, „перебежчиком“...»

Словом, налицо, как некогда писал уважаемый профессор Московского университета, историк-медиевист Тимофей Грановский (1813–1855), «хаос в нас, в наших идеях, в наших понятиях — а мы приписываем его миру». Хотя... В конце концов, человек имеет полное право на перемену взглядов, позиций, даже собственной концепции мира. Но при одном непременном условии: если это делается бескорыстно. В чем, в чем — но обвинить бессребреника Лассила в корысти решительно невозможно.

Ну да, не столь важно, когда именно финский писатель «навсегда отошел» от представителей «буржуазного лагеря». Важно, что окончательную точку (или, если угодно, восклицательный знак) в этом разрыве Лассила поставил в 1916 году, когда опубликовал свои знаменитые «Письма буржуа», в которых открыто солидаризовался с революционными социалистами: «Отныне силу жизни даёт только социализм, за ним будущее. Всё здоровое, что достигнуто за последнее время, стало возможно только благодаря энергии и натиску социализма». А далее грянул революционный и переломный год 1917-й.

Красный агитатор

В марте 1917 года, после падения самодержавия в России, финны всерьез задумались о «празднике непослушания» и принялись формировать вооружённое ополчение. В крупных городах юга (Хельсинки, Турку, Выборг, Тампере) рождалась финская Красная гвардия, создаваемая левыми социалистами, которые ориентировались на российских большевиков. Тогда как на севере и в провинциях центральной части страны правили бал правые круги — сепаратисты, опиравшиеся на Германию и Швецию. В этих регионах буржуазия и зажиточное крестьянство организовывались в Охранный корпус Финляндии (т. н. «Шюцкор»).



Финский писатель Кюёсти Вилкуна
© предоставлено автором

Важный для нашего повествования момент! В ту пору в стане «шюцкоровцев» оказался некогда близкий друг Лассила — финский писатель Кюёсти Вилкуна, былой апологет русской классической литературы (было время, когда Вилкуна пропагандировал в Финляндии учение Льва Толстого). Как активный участник сего прогерманского подпольного военного общества Вилкуна будет арестован и выйдет на свободу лишь после октябрьской победы большевиков, на радостях любезно распахнувших все тюремные двери. Запомните это имя — Вилкуна. Он еще проявит себя.

25 октября большевики взяли власть, и уже 16 ноября Совет народных комиссаров огласил Декларацию прав народов России. Этим документом признавались равенство и суверенность народов России, а также право на свободное самоопределение вплоть до образования самостоятельного государства. Финляндия первой вписалась в парад суверенитетов: 6 декабря ее парламент утвердил Декларацию независимости, после чего в стране развернулась активная политическая борьба за власть, увенчавшаяся поднятием 27 января 1918 года на столичной башне Народного дома красного знамени как символа провозглашения Финляндской Социалистической Рабочей Республики. Так началась первая и последняя на территории Скандинавского полуострова социалистическая революция.

Уже на следующий день красные финны создали свое, революционное правительство — Совет народных уполномоченных (СНУ). Не встретив серьезного сопротивления, красные бунтари взяли под контроль основные предприятия финской столицы, но вот с членами Сената немного замешкались — тем удалось бежать. Как оно при переворотах полагается, следом наступил революционный террор: по разным оценкам, восставшие казнили около полутора тысяч «несогласных». В те дни финским красным активно помогали товарищи из советской России (куратором повстанцев был лично тов. Сталин), и, казалось, полная советизация Суоми — лишь вопрос времени.

Да, а что же Лассила? Разумеется, он восторженно приветствовал Октябрьскую революцию в России и стал одним из тех представителей финской интеллигенции, что безоговорочно приняли сторону красных финнов. Еще накануне начала революции в Финляндии, 19 января 1918 года Лассила опубликовал статью, в которой писал, что борьба большевиков России с ее великими освободительными идеями явилась «краеугольным камнем будущей истории народов». Он писал, что у пролетариата Финляндии есть все основания радоваться и гордиться тем, что ему выпала честь участвовать в революции с первых шагов, которые предпринял русский рабочий-большевик для воплощения выдвигаемых им идей в жизнь. По мнению Лассила, «пролетариат Финляндии всегда должен помнить о своем долге перед русским братом, с помощью которого он вырвался из рабства на свободу». После победы красных финнов Лассила становится главным редактором теперь уже безоговорочно красной газеты «Тюэмиес», публикует статьи и воззвания к финским красногвардейцам.



Братание красных в Иисалми. 1917. Надписи на транспарантах: «Да здравствует свободная финская республика!», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», «Свободный священный труд в свободной республике!».
© wikipedia

«...Перед вооруженным угнетателем надо было решать: или оковы на руки, или штык на плечо. Тогда руки взялись за винтовки. Массы рабов вскинули штыки на плечи потому, что иного выхода не было. Вперед! Больше никакого выхода нет. Нужно либо подчиниться угнетателю и похоронить свою свободу, либо шагнуть вперед и сбросить свои цепи в могилу. Первое невозможно, и поэтому нужно сказать: вперед! Вперед, все только вперед!»
Цитата из статьи «Вперед» («Тюэмиес», 13.02.1918)

Последний парад наступает

К началу весны 1918-го политическая обстановка в Финляндии кардинально меняется: заключенный 3 марта 1918 года Брестский мир вынуждал РСФСР приостановить помощь красным финнам и ускорить вывод с территории страны русских солдат и кораблей Балтфлота, остававшихся в Финляндии с царских времён. В свою очередь, финский Сенат в изгнании заключил союз с кайзеровской Германией.

3 апреля на полуострове Ханко высадился многотысячный немецкий десант, и его появление сдетонировало контрреволюционное восстание — против красных финнов выступили финны белые, вместе со шведскими добровольцами и некоторым количеством русских белогвардейцев. К слову, термин «белые» в Финляндии возник по аналогии с Белым движением в России и противопоставлялся финским «красным» (punaiset, или, пренебрежительно, punikki).

Костяк финской белой армии составили профессиональные военные, добровольцы «Шюцкора» и батальон егерей (около 1200 финнов, обученных немцами и воевавших на стороне Германии во время Первой мировой). Высшим политическим руководителем контрреволюционеров являлся председатель Сената Финляндии Пер Эвинд Свинхувуд, а военное командование поручили бывшему генерал-лейтенанту Российской императорской армии Карлу Густаву Эмилю Маннергейму. Последний ввел на контролируемой белыми финнами территории воинскую повинность и за короткий срок сумел сформировать боеспособную 70-тысячную армию. Еще 23 февраля, находясь на станции Антреа (ныне Каменногорск), Маннергейм, обращаясь к своим войскам, произнёс т. н. «клятву меча». Заявив, что «не вложит меч в ножны... прежде чем последний вояка и хулиган Ленина не будет изгнан как из Финляндии, так и из Восточной Карелии».

6 апреля после ожесточённого многодневного сражения Маннергейм захватил Тампере, обороной которого руководил видный финский большевик Эйно Рахья (в дни Октябрьского переворота — телохранитель Ленина). Из Тампере белофинны продолжили стремительное движение на юг. Навстречу им двинулись немцы, которые 11–12 апреля взяли Хельсинки.



Егеря Маннергейма в Выборге в 1918-м
© wikipedia

Хотя революционное правительство красных финнов чудом успело эвакуироваться в Выборг, вскоре ему снова пришлось спасаться бегством (морем, в Петроград) — уже 26 апреля в Выборг победоносно вошли войска Маннергейма.

В ночь на 12-е Лассила остался в редакции «Рабочего» в гордом одиночестве — все сотрудники разбежались. Оно понятно — своя рубашка ближе к телу. Опять же, к тому времени в редакции явно сформировались «упаднические» настроения, о чем красноречиво свидетельствует факт публикации на страницах газеты предательского, по оценке большевиков, обращения тогдашнего лидера финских социал-демократов Вяйне Таннера от 7 апреля с призывом сложить оружие в условиях начала высадки в Финляндии немецких войск. Но Альгот остался верен своим убеждениям. А потому самостоятельно готовит, а затем сам же печатает тираж последнего номера «Рабочего», который еще успеют прочесть последние защитники красных баррикад финской столицы.

«Покидая архив, я еще раз глянул на старую газету — номер „Рабочего“ от 12 апреля 1918 года. Вроде бы гроша не стоит этот пожелтевший листок, а как много стоил он в те черные дни, когда его брали натруженные рука людей, которым дорога была свобода и самостоятельность Финляндии. Он был им как последний луч света перед полярной ночью, как замирающая нота рожка, поющего о свободе, как призыв к терпению, мужеству и надежде, что еще не все погибло. Вот ради этого и остался в обреченном городе маленький, полуголодный, отважный человек, который не был никому должен, ибо всегда давал куда больше, нежели получал от других, ни перед кем не был виноват, хотя перед ним были виноваты многие, отчаянный солдат, заткнувший своим телом амбразуру».
Юрий Нагибин, «В поисках Лассила»


Эспланада
© предоставлено автором

Этот номер «Рабочего» станет последним законченным произведением писателя Лассила: утром 12-го он тщательно побреется, облачится в выходной костюм и отправится на Эспланаду (для финнов — аналог Невского проспекта), где уже вовсю шла гульба «шюцкоровцев», мелких купчиков, студентов и прочих размахивающих бело-голубыми флагами товарищей.

Красного агитатора Лассила здесь, разумеется, узнали, тут же арестовали и заключили в городскую тюрьму Серняйнен (Sörnäinen; открыта в 1881 году; продолжает оставаться центральной и единственной тюрьмой в Хельсинки по настоящее время).

Убийство с особым цинизмом

День формального окончания Гражданской войны в Финляндии Майю Лассила встретил в тюрьме. 15 мая белофинны овладели последней цитаделью красных — фортом Ино, откуда уцелевшие остатки войск красных финнов вынужденно бежали на территорию России. И уже на следующий день в Хельсинки, на Сенатской площади, состоялся парад победы белых — тогда сам Маннергейм профланировал через площадь во главе эскадрона Нюландского драгунского полка. Отныне день 16 мая 1918 года считается в Финляндии днем окончания войны.



Густав Маннергейм
© предоставлено автором

К тому времени Маннергейм — как бы неофициально и якобы против своей воли — дал добро на организацию системы военно-полевых судов, хотя это и противоречило финским законам и доселе существовавшей в стране юридической практике.

Как результат: за короткий период (весна — лето 1918 года) проходившими за закрытыми дверями военно-полевыми судами было осуждено на казнь около 10 тысяч человек. Среди них — первый лауреат Государственной премии Суоми по литературе Альгот Тиетявяйнен.

21 мая к воротам тюрьмы Серняйнен подъехала «Черная Мария» (тогдашнее обиходное название полицейского фургона для перевозки заключенных; по одной из версий, название восходит к имени Марии Ли — бостонской владелицы меблированных квартир, очень сильной негритянки «черной Марии». Легенда гласит, что когда нужно было арестовать разбушевавшихся пьяниц или хулиганов, звали Марию, и она без труда доставляла их в полицейский участок).

Заключенного Лассила погрузили в фургон и отвезли на городскую пристань, где полицейских дожидался катер. На борту находились еще несколько человек, приговоренных к смертной казни. Катер отчалил от пристани и взял курс на остров Сантахамина (Santahamina; до 1917 года — Лагерный; остров возле крепости Суоменлинна), где к тому времени был оборудован концлагерь, расположенный в бывших казармах береговой батареи, а также имелся песчаный карьер, использовавшийся белофиннами для массовых расстрелов. (По некоторым сведениям, в пути следования катер сделал транзитную стояночку и на о-ве Суоменлинна, где на борт его сопроводили еще какое-то количество несчастных, к тому времени томившихся в казематах крепости Свеаборг.)

В то утро, помимо охраны, на борт катера поднялся сенатор Освальд Кайрамо (1858–1938; в прошлом — ученый-ботаник, путешественник; в будущем — дед руководителя концерна «Нокиа» Кари Кайрамо). В задачу представителя финского Сейма входило придать внешнюю видимость законности приговору, вынесенному без суда и следствия. А составить компанию сенатору в сей «экзотической» поездке взялись еще двое — Эйно Райло (глава издательства Kirjan, где до революции массово печатались книги Лассила) и ранее поминаемый Кюёсти Вилкуна — бывший приятель Лассила, у которого к тому времени уже имелся личный опыт непосредственного участия в казнях. Эти две литературные бездарности отправились на Сантахамину, влекомые единственным желанием — увидеть своими глазами казнь «красного агитатора»; казнь человека, таланту которого они всегда завидовали. А зависть, как известно, порождает ненависть.

Вглядитесь в это фото! Согласно финской атрибуции снимка, его сделал неизвестный фотограф, который в один из дней мая 1918-го сопровождал конвой с арестованными на остров Сантахамина, которых в тот же день и расстреляют. Матросы с русских военных кораблей, русский солдат, три молодые женщины, человек в фуражке, чиновник, усатый мужчина в кепке...



>© предоставлено автором

Стоп! А теперь посмотрите на «парадный» портрет Майю Лассила, сделанный примерно десятью годами ранее. Не кажется ли вам, что..? Вот и нам тоже показалось. И наше подозрение с вероятностью 80 % подтвердили сотрудники полиции — да, очень велика вероятность, что это действительно последний, сделанный буквально за несколько минут до смерти, снимок писателя.



© предоставлено автором

Теперь никто доподлинно не знает, что именно произошло на борту тюремного катера, после чего на остров вынесли мертвое тело Лассила и для верности еще раз расстреляли. А потом убили остальных и сбросили в общую могилу.

Некоторые из палачей оставили воспоминания, но все они по-разному описывают обстоятельства смерти писателя. Одни вспоминают, что Лассила до последней минуты старался поддержать осуждённых вместе с ним на казнь, даже заступился за оскорблённую охранником женщину. Якобы в отместку его сбросили в воду и расстреляли, затем втащили обратно на борт катера и добили. Другие пишут, что Лассила застрелили при попытке к бегству — будто бы он бросился в воду (температура которой не превышала на тот момент 6–7 градусов) и попытался уплыть (перегнать катер?). Третьи объясняют его прыжок в воду «безотчетным, паническим порывом». Четвертые... Теперь это уже не суть важно. В любом случае, это был бессудный приговор и бессудная казнь.

«А почему каратели не расстреляли Лассила на берегу, как всех?» Верзила помолчал, затем сказал тихим, мягким голосом: «Наверное, потому, что он не был как все».
Юрий Нагибин, «В поисках Лассила»

А двое былых знакомцев — издатель, нажившийся на Лассила, и писатель, мечтавший о той премии, от которой демонстративно отказался автор «За спичками», — благополучно возвратились в Хельсинки и направились в близлежащий рыбный ресторан, чтобы... нет-нет, не помянуть, а цинично «спрыснуть это дело».

Легенда гласит, что с той поры даже те жители Хельсинки, которым, мягко говоря, до фонаря были и судьба, и творчество Лассила, переходили на другую сторону улицы, лишь бы только не подавать руки Райло и Вилкуна. Легенда, что и говорить, слишком красивая, чтобы сойти за правду. Ибо слишком уж много нерукопожатных людей породила в те годы Гражданская война — что в Финляндии, что в России. В пору рукава зашивать. Но... Согласитесь, если и нельзя считать писателя Майю Лассила во всем достойным подражания, не проявить к нему элементарного человеческого сочувствия невозможно.

Эйно Райло далее продолжит вести вполне благополучную жизнь и скончается в 1948 году в возрасте 64-х лет. А вот Кюёсти Вилкуна переживет Лассила ненамного — он заболеет тяжелым психическим расстройством и покончит жизнь самоубийством в 1922-м. Похоже, после роковых событий 1918-го и в его глазах взялись гостить «мальчики кровавые».



© предоставлено автором

Минует несколько десятков лет, и из братской могилы на Сантахамине будут вырыты чьи-то кости, которые символически перезахоронят на старом городском кладбище Хельсинки. На месте условной могилы установят плиту, с выбитым на ней цветком (остроумный подарок от благодарных читателей... госпоже Лассила) и с указанием десятка имен, они же псевдонимы писателя: Ирмари Рантамала, Вяйнё Штенберг, И. И. Ватанен, Лиисан-Антти, Юсси Порилайнен, Майю Лассила...

P. S.: «За спичками» по-советски

В августе 1946 года в центральной советской печати было опубликовано постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“». В постановлении утверждалось, что журналы публикуют «много безыдейных, идеологически вредных произведений». Главными ошибками журнала в постановлении названы публикации рассказов «пошляка и подонка литературы» Зощенко, который «давно специализировался на писании пустых, бессодержательных и пошлых вещей, на проповеди гнилой безыдейности, пошлости и аполитичности, рассчитанных на то, чтобы дезориентировать нашу молодежь и отравить её сознание», и произведений Ахматовой, «типичной представительницы чуждой нашему народу пустой безыдейной поэзии», стихотворения которой «наносят вред делу воспитания нашей молодежи и не могут быть терпимы в советской литературе».

Далее предсказуемо следует тотальный запрет на публикации произведений Зощенко, и с этого момента единственным источником его дохода становятся переводы. Столь нехитрым способом государство, с одной стороны, давало авторам возможность не умереть с голода, а с другой — посредством подобных переводов знакомить читателей с огромным пластом литературы союзных республик и отдельными литературными шедеврами западных стран. Так Майю Лассила оказался в числе тех авторов, чьи произведения помогли русскому писателю заработать на жизнь. Финского Зощенко не знал, текст писал, ориентируясь на подстрочник. Первое издание его перевода «За спичками» вышло в свет в 1949 году, в Петрозаводске. В нем было указано имя переводчика, а вот в последующих переизданиях оно на долгие годы было убрано.



Михаил Зощенко о Майю Лассила:

«Отличный писатель: лаконичный, умный, насмешливый, точно знающий, чего хочет. Я сужу, правда, лишь по двум романам, которые переводил, остальное мне неизвестно. Он обожает путаницу, неразбериху, я — тоже, хотя мне почти никогда не удавалось устроить такую кутерьму, как в „Воскресшем из мертвых“ или „За спичками“. <...> В жизни впрямь много путаницы, чепухи, диких совпадений, бессмыслицы, и Лассила был истинным поэтом самого невероятного вздора. Интересно, чему это соответствовало в нем самом? Случайным такое не бывает».

Даже те из наших читателей, что не знакомы с творчеством Лассила, наверняка хоть раз видели киноэкранизацию повести «За спичками» (1979), которую по-прежнему регулярно показывают по телевидению (в главных ролях — Евгений Леонов и Вячеслав Невинный). Фильм является копродукцией советского образца «Мосфильма» и финского Syomi-filmi. Режиссеры — знаменитый комедиограф Леонид Гайдай и старейший финский продюсер и режиссер Ристо Орко.



Игорь Шушарин

Из: Фонтанка.ру

6688
Получайте новые материалы по эл. почте:
Подпишитесь на наши группы