Раздел "Блоги" доступен только зарегистрированным членам клуба "Избранное".

Упокоение Вацлава Нижинского

Поделиться
Упокоение Вацлава Нижинского

Звезда Вацлава Нижинского блистала на мировом небосклоне вместе с дягилевскими балетами с 1909 по 1913 год, когда он, оставшись без плотной опеки своего гениального, но деспотичного импресарио, в турне по Южной Америке спонтанно женился на Ромоле Пульски – танцовщице, увязавшейся за труппой.

Отлученный взбешенным Дягилевым от сцены, Вацлав уже никогда не вернется на нее в своем прежнем полумифическом статусе, заставляющем публику заходиться в восторге и неистовых овациях. Начавшаяся война, двухлетний домашний арест в Австро-Венгрии, провальный тур 1916-17 годов - привели его на грань, из-за которой ему уже не суждено было возвратиться.

Был ли он счастлив с Ромолой? Кто знает. Нет сомнения в том, что он очень любил дочку Киру - Фунтик, как он ее звал. Вторая дочь родилась в 1920 году, когда ему уже был официально поставлен диагноз "шизофрения", и он начал периодически ложиться в клинику. Новаторское в то время лечение массированными инсулиновыми инъекциями привело к резкому набору веса, хотя и давало некоторый положительный эффект.

Была ли счастлива с ним Ромола? Вспоминала ли она мрачное пророчество, которое Адольф Больм, напарник Вацлава по сцене, сделал накануне скоропалительной свадьбы в Буэнос-Айресе о том, что этот брак станет катастрофой для них обоих? Молодая женщина, вышедшая замуж за знаменитого премьера, (а точнее, женившая его на себе) и оставшаяся с инвалидом без копейки денег и двумя детьми на руках, она тащила свой крест как могла.

nizh-1.jpg

nizh-2.jpg 

Ее много чем попрекали, и тем, что она живет с его имени, выпрашивая помощь у тех, кто помнил Нижинского на сцене, и в том, что прячет его с глаз долой подальше в частные клиники. Но забота о Вацлаве в результате все равно лежала на ней. Единственным объективным ее прегрешением стало то, что оставленные ею записки настолько изобилуют неточностями и отклонениями, что от этого возникают сомнения в достоверности ее воспоминаний даже там, где они, возможно, правдивы. Изданные ею дневники Нижинского были ею значительно отредактированы, а местами просто переписаны, в попытке облагородить и приукрасить выплеснутое им на бумагу в дни, когда его душевное состояние уже не было вполне адекватно.

Сожалел ли Дягилев о том, что он фактически собственноручно уничтожил Нижинского? Одно время появилось мнение, что Дягилев пытался помочь пробудить в Нижинском сознание, организовав его визит на балетное представление, в надежде, что привычная обстановка и знакомые лица помогут совершить чудо. Но непосредственный участник событий дает несколько иную оценку этому событию.

Николай Дмитриевич Набоков (1903 — 1978), композитор, писатель и культурный деятель, двоюродный брат писателя Дмитрия Набокова, в апреле 1919 года вместе со всей семьей Набоковых эмигрировал из России. Жил и учился Германии, в консерваториях Штутгарта и Страсбурга. В 1923 году переехал в Париж и продолжил музыкальное образование в Сорбоннне. В Париже Набоков познакомился с Дягилевым и стал сочинять музыку для «Русских балетов», и это сотрудничество продолжалось до смерти Дягилева в 1929 году.

По мнению Набокова, Дягилеву хотелось то ли похвастаться Нижинскому своим новым премьером - Сергем Лифарем, с успехом его заменившим, то ли на самом деле узнать его мнение.

Видéние Нижинского

Николай Набоков

«...По совести говоря, надо честно признаться, что для Лифаря, как и для большинства юных участников дягилевской антрепризы, таких как Баланчин, Риети, Челищев, да и я сам, Нижинский был мифом «Золотого века балета». Большинство из нас никогда не видели его танцующим, за исключением изображений на фотографиях. Нижинский покинул труппу Дягилева задолго до того, как я приехал во Францию, а в 1916 году его поразила болезнь, которая превратила Нижинского в безмолвного меланхолика, перемещающегося из одного швейцарского санатория в другой. Так он стал самым известным и романтичным душевнобольным своего времени. Нам, молодым людям двадцатых годов, приходилось довольствоваться историями о Нижинском, которые старшие члены труппы, бывало, рассказывали нам при каждом удобном случае. Наиболее болтливым из всех был давний слуга и телохранитель Дягилева, Василий Иванович Зуйков. Всегда слоняющийся за кулисами и появляющийся внезапно из-за декораций в самые неподходящие моменты, во время, скажем, флирта артистов; для своего хозяина Василий играл роль Его Величества собирателя сплетен и защитника дягилевских личных и физических интересов.

Однажды утром в октябре 1928 года я вышел на улицу, чтобы между репетициями позавтракать с моим другом в одном из тех крохотных бистро с четырьмя круглыми столиками, окруженными кустами самшита, которые теснились вокруг площади Сен-Лазар. Войдя, я обнаружил Василия, сидящим в самом темном углу бистро, явно погруженного в беседу с одной из «балетных мамочек», одной из тех раздраженных и ревнивых матрон-защитниц, которые всегда следуют за балетными труппами, распуская сплетни о ближайших соперницах своих дочерей. Как только мы сели, Василий подошел к нашему столику, наклонился, как если бы он сообщал государственный секрет, и прошептал: «Вы знаете, что Нижинский сегодня вечером придет на балет, чтобы посмотреть, как танцует Лифарь? Дягилев хочет, чтобы он сказал что-нибудь о танце Лифаря, и он уговорил докторов разрешить ему придти, – Василий пожал плечами. – Но что он может сказать? Он ведь не говорит, не так ли?»

Я знал, что Нижинский в это время находился в санатории где-то в пригороде Парижа, и я слышал в то утро, как Дягилев бахвалился: «Я заставлю его говорить... вот увидите!» Пожилой русский художник, [Константин] Коровин, с которым я завтракал, был шокирован. Он сказал: «Почему он так жесток? Почему он тревожит бедного безумного человека? Только для того, чтобы удовлетворить свое колоссальное самолюбие и свои собственнические инстинкты? Он любит, чтобы люди восхищались его музыкантами, его художниками, и особенно его мальчиками и девочками балетной труппы. И на самом деле, его не волнует, является ли восхищающийся беем Туниса или безумным гением». Коровин помолчал немного и добавил: «Конечно, этот случай совершенно особый. Кроме всего прочего, оба, – и Нижинский, и Лифарь, – были, более или менее, его находками.»

После ланча я вернулся в Оперу и нашел Дягилева, сидящим на сцене и наблюдавшим за репетицией. Вся труппа в балетных трико и пачках двигалась по кругу под отрывистые хлопки Григорьева: «Раз, два, три, четыре...» Невысокая дама за фортепиано энергично играла русские танцы из «Майской ночи» Римского-Корсакова. Дягилев выглядел сердитым и скучным. Он опирался обеими руками на серебряный набалдашник трости, глаза были полузакрыты, монокль в правом глазу едва держался. После получаса этого хореографического salade russe Дягилев внезапно топнул, ударил по полу тростью и сердито закричал своим детским голосом: «Хватит! C´est de la merde, pure et simple!». Он повернулся и крикнул Борису Кохно: «Где Валечка?», – не замечая, что Нувёль стоит рядом с ним. «Где Карсавина? Где Сережа Лифарь? Я не могу сидеть часами, ожидая, когда прибудут Их Величества. Я должен видеть их па-де-де до сегодняшнего вечера. Скажите им, чтобы пришли немедленно». Он продолжал долго и громко возмущаться, до тех пор, пока Карсавина и Лифарь, наконец, не появились в костюмах, готовые танцевать. Все это время он кричал на Нувёля, Григорьева и Кохно и даже на пианистку, которая просила освободить ее после дневной репетиции. «Я тоже хочу идти домой, моя дорогая мадам. Я тоже устал. Не вините меня, вините примадонн.» Как только пара начала репетировать, он успокоился, его глаза внимательно следили за движениями их волшебно точных и проворных ног. «Борис, сколько времени?», – спросил он в середине репетиции. – «Шесть? О Боже, тебе пора идти! Я сказал докторам, что ты будешь там в семь». Василий подмигнул мне и подозвал к себе. «Не хотели бы вы пойти с нами?», – прошептал он. Я последовал за ними к выходу в глубине сцены.

Борис, Василий и я поймали такси на улице Обер и поехали сквозь мягкий осенний вечерний свет Парижа по улице Риволи. Достигнув левого берега Сены, такси повернуло к северу, и к тому времени, когда мы доехали до Венсенского леса, наступили сумерки, и розоватые фонари вдоль дороги засияли на фоне сиреневого неба. Проезжая через лес, мимо каменных стен и старинных вилл северных окраин Парижа, я не мог не думать о том, что знал и помнил о Нижинском.

Я был ребенком в Санкт-Петербурге, когда впервые увидел его фотографии. Недавно вернувшийся из Парижа директор Императорских театров князь Сергей Волконский, похожий на лису, с бородой и усами, словно из шестнадцатого столетия, принес эти фотографии, чтобы показать моей матери. Он также захватил несколько почтовых открыток, на которых были изображены известные танцоры Дягилева – Павлова, Карсавина, Больм, Нижинский и другие. Я был особенно поражен двумя открытками: Нижинский в костюме Арапа из «Шахерезады», с коричневым лицом, с сияющими глазами и зубами, с мужественной, чувственной улыбкой. Он был изображен в позе пантеры, готовый к прыжку.

На другой был изображен Нижинский же, весь покрытый лепестками розы; его красивое тело было распростерто в расслабленно-изнеженной позе похожего на гермафродита юноши. Я соглашусь с тем, что в парниковой атмосфере Парижа 1910-го этот «дух розы» с его абсурдным костюмом из лепестков розы и изысканной хореографией был совершенно оправданной мечтой молодого танцовщика дофрейдовской балетной эпохи.

nizh-5.jpg

Видимо, из-за этих прошлых фотографий испытанный мною шок от вида Нижинского в тот октябрьский вечер у выхода из санатория в грязноватом парижском banlieu [пригороде] был более острым, чем я ожидал. Такси остановилось перед оградой санатория, окруженного четырехугольником высоких каменных стен. Борис выскочил из машины и попросил Василия и меня обождать в такси. Примерно через четверть часа мы услышали шаги по тротуару снаружи ограды, затем появились служитель в длинном белом халате и Борис, которые вели Нижинского к такси. Я не могу сказать, что я не узнал Нижинского, но было трудно идентифицировать этого лысого тускло-невысокого человека (люди всегда забывают, какие танцоры маленькие) с невыразительными глазами и болезненным выражением лица. Это выражение было усилено белым светом санаторных фонарей. Он был больше похож на праздного путешествующего коммерсанта или на школьного учителя в каком-нибудь маленьком польском шахтерском городке, чем на воплощение легендарного служителя музы Терпсихоры. Он был одет в не по размеру большое темное шерстяное пальто, вокруг шеи повязан скромный белый шарф. Он не поздоровался с нами и, вообще, не проронил ни звука.

По дороге обратно в Оперу я чувствовал себя неловко, как если бы все мы – Борис, Василий, мужчина-санитар, я сам и даже шофер такси – были участниками какого-то странного и неприятного противоправного деяния. Я был рад тому, что сидел рядом с шофером, а не перед этой жертвой, с его пустыми глазами и больным лицом. Когда мы въехали в полукруглый двор перед задним входом Парижской оперы, я увидел, что толпа из участников труппы собралась около двери на сцену. Василий вышел из машины и начал расталкивать людей, расчищая дорогу. Григорьев подбежал к такси, запрыгнул внутрь и обнял Нижинского. «Вацлав Фомич, какое счастье! Какая радость!» Вся группа двинулась к такси и буквально вытащила Нижинского наружу. Больной Нижинский оставался совершенно безучастным. Он хранил молчание, его взгляд был мертв. Только один раз выражение его лица изменилось; это произошло, когда он ступил на первую ступеньку лестницы и санитар попытался принудить его подняться наверх. Он странно потряс головой в каком-то страстном порыве, его лицо нервно искривилось. Кажется, именно Борис и Василий перенесли его в кресле наверх по узкой лестнице, ведущей в директорскую ложу. Театр был затемнен, представление «Жар-птицы» Стравинского уже началось. Лишь несколько человек из зала могли заметить возвращение великого танцора в ложу его Учителя.

В ложе находились Александр Бенуа, художник, Нувёль, несколько дам и я. Дягилев встал позади кресла Нижинского и наклонился, чтобы шептать ему на ухо. Мне показалось, что едва различимое оживление появилось на лице Нижинского. По крайней мере, впервые его глаза сфокусировались в определенном направлении и казалось, что он наблюдает за танцем. В течение представления Дягилев продолжал надоедливо и настойчиво шептать Нижинскому, и один или два раза я услышал, как он повторил ему: «Скажи, скажи, скажи мне, скажи мне, как тебе нравится Лифарь? Разве он не великолепен?» Он подергивал Нижинского за ухо, толкал его в плечо, посмеиваясь при этом тем самым смешком, каким взрослые, не привыкшие обращаться с детьми, обычно доводят их до затяжной истерики. На все это Нижинский не реагировал, но, когда дягилевские похлопывания превратились в настоящие толчки, он пробормотал что-то вроде: «Ах, оставь, прекрати!»

Я потерял Нижинского из вида сразу же после представления. Его окружила толпа «старожилов», пожилых русских художников, дизайнеров, портних, работников сцены, «балетных мамочек» и стареющих балерин, – все были растроганы до слез при виде своего идола. Они быстро увлекли его на сцену, где защелкали фотоаппараты и где скоро организовалась группа для общей фотографии с Нижинским, снимаемой неким новомодным фотографом. Группа состояла из Дягилева, смотревшего на Нижинского с масляной улыбкой, Бенуа, Григорьева, Нувёля, Карсавиной и, в виде исключения из «правил о рангах», как особое признание статуса принца-наследника, которым его наделили, был добавлен Серж Лифарь.

В тот момент я не мог видеть реакции Нижинского, но несколько дней спустя, глядя на фотографии, я заметил, что слабая и беспомощная доброжелательная улыбка осветила его лицо.

Немного погодя Дягилев исчез, толпа рассеялась, и я стал пробиваться сквозь группу танцоров, которые толпились у заднего выхода со сцены. Нижинский, которого уже отнесли вниз, на этот раз – два мужчины в трико, ожидал снаружи театра один, с Борисом и санитаром. По пути из театра я встретил Василия, чье восточное лицо сияло радостью тюремного надзирателя, который только что помешал побегу. Он прошептал: «Видишь, я говорил тебе, что Дягилев не добьется от него ни слова. Получил по заслугам».

На сей раз мы ехали обратно в большом похоронном лимузине; я опять сидел на переднем сиденье, на этот раз зажатым между водителем и Василием, чье выступавшее левое бедро мешало мне откинуться назад. Василий пытался начать беседу с бородатым шофером. «Vous savez [знаешь ли ты], кто находится внутри машины? Нижинский!», – сказал он, очевидно, ожидая восхищения. «No hablo frances», – безразлично пробормотал шофер. «Ах, он испанец», – заключил Василий и погрузился в молчание. Я был благодарен ему за это молчание, был рад снова оказаться снаружи, даже в этой сырой, непроницаемо темной ночи, которая окружила нас сразу же, как только мы пересекли узкие аллеи Венсенского леса и въехали в окрестности Вильжюиф. Уже было за полночь, когда лимузин остановился перед воротами санатория; повторилась церемония извлечения Нижинского с сидения машины. Он выглядел бледнее прежнего, и, из-за того, что его тело обмякло, как устрица, потребовалось некоторое время поставить его на ноги. Наконец, он, подобно тени заключенного меж двух тюремщиков, прошел мимо меня по направлению к воротам санатория. Я смотрел на него из автомобиля, наблюдал, как он остановился, повернулся кругом, и, хотя мотор автомобиля работал, я услышал, как он сказал мягким, запинающимся и словно наполненным слезами голосом: «Скажите ему, что Лифарь хорошо прыгает».

***

Какими бы ни были намерения Дягилева, устроившего визит Нижинского, эта первая личная встреча с Вацлавом стала для Сергея Лифаря глубочайшим потрясением. Он, танцующий после смерти Дягилева в балете Парижской Оперы, и со временем его возглавивший, стал одним из немногих, кто регулярно следил за перемещениями Вацлава, кочующего из одного санатория в другой, и помогавшим оплачивать его содержание. С полным основанием можно сказать, что Лифарь стал его близким, возможно единственным, другом.

Фото запечатлели визит Лифаря году в клинику в 1938, где он разыгрывает перед Вацлавом балетные па. Грузный Нижинский, в котором трудно узнать его прежнего, пытается ему отвечать.

nizh-3.jpg

nizh-4.jpg

Снимок, попавший в журналы, падкие до сенсаций репортеры окрестили "последним прыжком Нижинского".

Одиночество. Оно теперь стало его главным уделом.

Избалованный когда-то славой и постоянным вниманием, он привык быть окружен толпой, музыкой, вниманием, жёстким графиком репетиций и выступлений, суетой гастрольных переездов. За несколько лет своей танцевальной карьеры обожание, относительная обеспеченность и лоск стали значительной частью его среды обитания. Лишившись внезапно этой привычной среды, потеряв смысл и перспективу, он ожесточился и замкнулся. Оказавшийся вне сцены, Нижинский пробовал себя в живописи; когда-то в Санкт-Петербурге, вечность тому назад, он в то же время, что и Марк Шагал, брал уроки в студии Лео Бакста. В тихой Швейцарии ужасы продолжающейся войны, кричащие с газетных полос, казались ещё более страшными, находя выход в экспрессивно-супрематических сюжетах его картин.

nizh-6.jpg

nizh-7.jpg

Картины Вацлава Нижинского из серий "Лица войны" и "Око", 1919


Этот ужас лишь способствовал надлому, от которого Нижинский приискал убежища так глубоко, что, забившись в самый дальний угол сознания, выйти из него в реальность ошибки и катастрофы уже не пожелал или не смог.

Сегодня лечение инсулиновым шоком (инсулиновой комой) в большинстве стран признано малоэффективным и связанным со слишком многими побочными эффектами.

Тогда же оно казалось многообещающим, но требовало длительной госпитализации, денег и ещё раз денег. После почти 20 лет наблюдения и лечения уже было достаточно ясно, что чуда не произойдёт, и речь может идти лишь о стабилизации состояния и относительном поднадзорном комфорте. Периоды улучшения и выхода из кататонического состояния отмечались как праздник: в журнале лечащего врача запись в январе 1939 года - "Сегодня впервые за 20 он лет танцевал с женой. Периодически делал попытки совершать балетные па". В то же время, поведение Вацлава со временем, по наблюдению многих, стало достаточно "нормальным", но, по меркам времени, человек даже с небольшими психическими отклонениями, или историей таковых, был обречён на изоляцию от внешнего мира.

Ко времени начала войны в сентябре 1939 года, положение Ромолы, и, соответственно, Нижинского значительно усложнилось - многие из тех меценатов, кто помогал деньгами, покинули Европу. Ромола тоже планирует уехать - в Англию или в США. Проблемой становится то, что у Вацлава на руках лишь "нансеновский паспорт" – документ, выдаваемый лицам без гражданства, позволяющий въезжать лишь в нейтральные страны. Со вступлением Англии в войну дорога туда закрыта. В США попасть невозможно, потому что иммиграционная квота на год давно выбрана, и к тому же иммиграционные законы не позволяют принимать лиц психически нездоровых. В 1940 году Ромола совершает отчаянную попытку получить визу, обратившись с письмами к президенту Рузвельту и в американскую прессу. В газетах "New York Times" и "Boston Globe" появляются статьи с призывом помочь бывшему танцору, но время диктует иные приоритеты, и призыв не услышан.

Корреспонденту журнала LIFE Ромола позже рассказывала, что она пыталась все же выехать в США через Италию, но в июне 1940 года Нижинские прибыли в Италию всего лишь за два дня до того, как Муссолини вступил в войну. Единственным выходом становится возвращение в Будапешт, в дом родителей Ромолы, венгерских аристократов средней руки. Они так никогда и не приняли Нижинского как члена семьи, брак взбалмошной дочери состоялся без их благословения. Родители умоляли Ромолу развестись с самого момента её замужества, но она была категорически против. Отчасти оттого, что статус "мадам Нижинская" позволял ей обращаться ко многим великим из того мира, куда она так стремилась попасть. Теперь же, когда нежеланный зять к тому же ещё и психически нездоров, родители ещё более против его нахождения в их доме, но понимают, что тем обрекли бы и свою беспутную дочь. Это были тяжёлые годы для всех, для Вацлава особенно, хотя смерть и разрушения обошли семью Ромолы стороной.

Ромола описывает, что сразу по окончании войны состояние Нижинского значительно улучшилось. Она связывает это с двумя факторами - он с большим энтузиазмом реагировал на русскую речь солдат, и на него перестали таращиться как на сумасшедшего - улицы были полны людей, которые выглядели гораздо более безумными, чем Вацлав.

С именем Нижинского Ромола обращается за помощью к администрации американского и русского секторов Вены. Американцы помогают ей подыскать жилье, и Ромола покидает негостеприимный родительский дом, поселившись с Вацлавом в пригороде Вены. В течение короткого времени от русской администрации приходит приглашение на балет, в выделенную специально для них ложу.

В июле 1945 года на сцене венского Бург-театра (здание Оперы разрушено бомбёжкой, и будет восстановлено только в 1955 году) состоялись выступления артистов Мариинского театра, балетная труппа которого была представлена легендарными сегодня именами: Галина Уланова, Владимир Преображенский, Константин Сергеев, Вахтанг Чабукиани. В программу входили и номера, которые в свое время поставил Михаил Фокин, вернувший в балет мужские партии. Он преобразил танцовщиков из подручных, основной задачей, которых было помочь балерине показать свое искусство, в полноценных, если не лидирующих, исполнителей. Свою хореографию Фокин создавал в том числе и под Нижинского, который теперь, 35 лет и две войны спустя, имеет возможность оценить её как зритель.

Один из номеров, балет "Шопениана (Сильфиды)" Михаила Фокина, созданный для первого сезона "Русских балетов", в котором Нижинскиий танцевал с Анной Павловой. То была эпоха великой славы русского балета, популярного настолько, что английские танцовщики Дягилева Патрик Хили-Кей, Элис Маркс и Хильда Маннингс взяли русские псевдонимы - Антон Долин, Алисия Маркова и Лидия Соколова.

Ромола описывала, как Нижинский, сцепив пальцы рук, пристально следил за каждым движением на сцене, сопровождая его явственным движением корпуса, следуя за исполнителем, и аплодировал "с энтузиазмом студента". После представления Вацлава приглашают за кулисы встретиться с артистами.

Вот как вспоминал эту встречу Преображенский: «Он пришёл к нам за кулисы, чтобы выразить свое удивление, восторг и признательность за то, что «русские, оказывается, знают, помнят и сохраняют в таком божественном виде все то, что для меня и Павловой ставил Фокин…». Уланова же говорила, что Нижинский произвёл на неё впечатление вполне здорового человека.

nizh-8.jpg

Фото из журнала LIFE: Вацлав и Ромола Нижинские в садах замка Шёнбрунн. Вена, август 1945.


В сентябрьском номере журнала LIFE за 1945 год была опубликована большая статья "Нижинский в Вене", в которой в частности описывался этот эпизод. «После выступления танцорам устроили с ним встречу. Выросшие на великих традициях балета, они с трепетом ждали встречи с призраком исторического прошлого. Нижинский сидел молча и неподвижно, сложив руки на коленях. Он долго смотрел на Уланову, а затем он встал и подошёл к ней стелящейся, тигриной походкой. Его жена напряглась, не зная чего ожидать от Нижинского, в прошлом склонного к приступам агрессии. Он остановился на минуту перед балериной и сжал её руку, пристально глядя в глаза. “Вы были великолепны”, — сказал он по-русски, и счастливо улыбаясь плавно проследовал обратно к своему стулу. Балерина заплакала». Ромола пишет, что на следующий день Нижинский нанёс визит в отель, где остановилась Галина Уланова, и там ему преподнесли корзину роз.

В значительной степени это стало практически полным повторением визита, устроенного Нижинскому Дягилевым в 1928 году в Париже, но с огромной разницей в реакции. Если в Париже Вацлав видел знакомые лица, составляющие для него мир, из которого он был так безжалостно изгнан, то в Вене летом 1945-го он видел на сцене и за кулисами тех, кто пришел в мир балета по его стопам, следуя его танцу, - свое воплощенное наследие.

Эта ли встреча с балетом, русская ли речь в Вене, но состояние Нижинского значительно улучшилось - он активен, сбросил вес, много гуляет. После публикации в LIFE интерес к нему возобновляется, но все равно для Ромолы постоянной заботой является поиск средств к существованию. Какие-то деньги присылает из США Андрей Долин и некоторые другие участники дягилевской труппы, но стабильности как не было, так и нет, и к началу 1948 года Ромола принимает решение переехать в Англию, где находятся поклонники Нижинского, желающие и способные оказать поддержку. Это решение, возможно, связано отчасти с тем, что Сергей Лифарь, поддержкой которого она пользовалась много лет, переживает трудный период. После войны его обвинили в сотрудничестве с немцами - Опера продолжала работать в годы оккупации, и отстранили от руководства. На смену ему из США приглашён Георгий Баланчин. Вероятно, Ромола поняла, что на поддержку из Парижа в ближайшее время рассчитывать не приходится, и сделала рациональный выбор. В 1948 году Лифарь, при поддержке сотрудников Оперы, реабилитирован и восстановлен в должности, но Нижинские к тому моменту уже в Англии.

В Англии их посещают бывшая партнёрша Вацлава Тамара Карсавина и Надежда Легат, жена Густава Ивановича Легата - учителя Нижинского в Петербургской балетной школе, который первым обратил внимание на выдающиеся способности Вацлава. Нижинские ведут более-менее светский образ жизни, но через год кончается срок аренды дома и снова приходится переезжать, благо находится любитель балета, готовый предоставить им свой летний дом. Эти постоянные переезды тяжело даются Вацлаву, - "Как цыгане!", жалуется он знакомым. Весной 1950 года Лифарь приглашает приехать в Париж, где в мае готовится гала в честь Огюста Вестрис (Auguste Vestris 1760 - 1842), легендарного французского танцовщика и хореографа, с которым Нижинского часто сравнивали. Дягилев, если желал скрыть имя Нижинского, посылая телеграммы, использовал псевдоним Вестрис. Ромола начинает готовиться к переезду.

2 апреля 1950 года Лифарь с танцорами парижской балетной компании приезжает в Лондон записывать представление для телевидения, и Вацлав с Ромолой приглашены смотреть репетицию. Нижинский активен, много улыбается, лишь периодически жалуется на боли в пояснице. А в течение следующей недели у него стремительно развивается острая почечная недостаточность, и 8 апреля 1950 года легенда мирового балета Вацлав Нижинский на 61 году уходит из жизни в лондонской клинике.

14 апреля, после скромной церемонии, он был похоронен на кладбище St. Marylebone в пригороде Лондона. Помимо Ромолы и близких друзей проводить Нижинского пришли около ста человек, в основном коллеги, танцующие в Англии и бывшие партнёры по дягилевской труппе - Тамара Карсавина, Андрей Долин, Лидия Соколова, примчавшийся из Парижа Лифарь, и некоторые другие. Дочь Кира, оказавшаяся запертой в коммунистической теперь Венгрии, не может покинуть страну даже для того, чтобы приехать на похороны.

Но увы, на этом мытарства и скитания Нижинского не закончились. Неизвестно точно, когда начался конфликт Сергея Лифаря с Ромолой, известно лишь, что уход Вацлава перевёл этот конфликт в открытую вражду. Если раньше Ромола была при Нижинском необходимым бытовым компонентом, то с исчезновением необходимости физически заботиться о Нижинском Лифарь категорически отказывался считать её распорядителем его духовного наследия. Лифарь настаивал, что кладбище в дальнем пригороде Лондона - недостойное место для Нижинского, и он должен покоиться в Париже, ближе к сцене, которая вознесла его к мировой славе.

В 1953 году Лифарь покупает место на парижском кладбище Монмартр, где в том числе покоятся несколько легендарных балетных танцовщиков, и пытается уговорить Ромолу на перенос тела. Она - категорически против. Тем не менее, заручившись поддержкой сестры Вацлава Брониславы, и не в последнюю очередь благодаря своему высокому социальному статусу, Лифарь получает разрешение на перезахоронение. Находящаяся в то время в США Ромола не имеет ни физической, ни материальной возможности этому воспрепятствовать.

Останки Нижинского эксгумированы, и, после подтверждения подлинности, в запаянном гробу перевезены во Францию. При отправке из Лондона, ученики танцевальной школы Надежды Легат приходят украсить гроб белыми цветами.

В отличие от Лондона, прощание с Нижинским 6 июля 1953 года в Париже проходит с большим размахом. Перед присутствующими более чем полутора тысяч собравшихся, среди которых - почти полный состав Оперы, выступают министр культуры, глава директората Оперы, и многие другие.

После отпевания, состоявшегося по настоянию Брониславы в православном соборе Александра Невского на рю Дару, Нижинского похоронили во второй раз, теперь среди тех, кто оставил яркий след во французской и мировой культуре.

nizh-9.jpg

Следующая глава начинается в конце 90-х годов. Газета "Коммерсантъ" в апреле 2000 года писала об этом так:

"Я купил могилу Нижинского"

«50 лет назад в Лондоне скончался Вацлав Нижинский, легендарный триумфатор дягилевских "Русских сезонов". О событиях, последовавших за смертью Нижинского, рассказал директор благотворительного фонда "Дом Дягилева" Игорь Махаев.

— Почему Нижинский похоронен в Париже, а не в Лондоне?

— Это дикая история. И загадочная. Узнать, в чем дело, теперь уже не у кого. Нижинский умер от болезни почек в психиатрической клинике в Лондоне. Ни жена, ни обе дочери не взяли тело Вацлава, и оно в запаянном гробу пролежало более трех лет в подвале лечебницы. Только в 1953 году Серж Лифарь покупает место на кладбище Монмартра. Из Лондона тело Нижинского перевозят в Париж и после отпевания в православной церкви хоронят на Монмартре. В связи с этим был невероятный скандал. Когда Лифарь вывез гроб с телом Нижинского из Лондона, его вдова, Ромола, подала в суд на Лифаря — дескать, он чуть ли не выкрал тело. Был долгий процесс, но парижский суд решил дело в пользу Лифаря. Нижинского похоронили на Монмартре.

— Как получилось, что эта могила едва не исчезла?

— Лифарь купил место, оплачивал его и ухаживал за могилой. Но в 1986 году он умер, и могила осталась бесхозной. Когда в 1996 году я приехал в Париж и хотел поклониться праху Нижинского, никто уже не знал, где он похоронен. Я стал искать по справочнику и нашел. Кладбище на Монмартре существует с 1630 года. В 22-м дивизионе, в ряду, где лежит Нижинский, похоронены Гектор Берлиоз, Эмиль Золя, Стендаль. Так что он лежит, мне кажется, не просто в хорошей, а в выдающейся компании. Но я, когда увидел могилу, ужаснулся. Страшное зрелище, форменная свалка: грязь, гора сучьев, старые листья, стела загажена воронами так, что имени прочесть невозможно. Клянусь, я — жесткий, неромантичный человек — встал на колени и заплакал. И в голос дал клятву: "Вацлав, я уберу твою могилу, я поставлю тебе памятник".

— Разве частному лицу это позволено?

— Я просто пришел к мадам Форестье, директору кладбища, и сказал: "Мадам, у меня есть идея поставить памятник Нижинскому". Она говорит, что могила на будущий год подлежит уничтожению, за нее десять лет никто не платит. А кладбище очень дорогое, находится в центре Парижа — естественно, могилы продаются. Ужас! Я спросил, сколько же стоит могила в год? Оказалась чисто символическая цена — 200 франков. Я купил эту могилу на 50 лет. Если бы я приехал в Париж годом позже, ее уже не было бы.

Потом я обратился в мэрию Парижа со своей идеей памятника Нижинскому. Это было встречено с удовольствием. В России я провел конкурс. Было сделано три проекта. В мэрии выбрали проект Олега Абазиева — Нижинский в образе Петрушки».

Господин Махаев, с таким удовольствием рассказывающий о себе, но чрезвычайно вольно обращающийся с фактами о Нижинском, послужил источником нескольких несуразностей, гуляющих с его подачи по российским СМИ. Помимо сказки о "невостребованном три года теле", не соответствует действительности и рассказ о "заброшенной" могиле. Вот она на снимке туриста в том самом 1996 году, в котором г-н Махаев "с плачем на коленях" клялся её прибрать.

nizh-12.jpg

Тем не менее, памятник поставлен действительно по его инициативе. Как в свое время и для Ромолы, желание примкнуть к славе великого имени - большой искус для человека тщеславного.

Деньги на установку памятника выделила семья французского коммерсанта с русскими корнями, который (какое совпадение!) начинал тогда торговать в России сахаром. Это была в то время популярная составляющая "подмазки": западные фирмы, как и российские, гонялись на аукционах за артефактами русской культуры, с тем, чтобы преподнеся их в дар через соответствующие каналы, заручиться получением контрактов.

Как бы то ни было, но памятник получился достаточно удачным - задумчивый Петрушка сидит на своем барабане на скромном надгробии, установленным Сергеем Лифарем, с надписью "Усыпальница Нижинского". В качестве прототипа были использованы фото, сделанные в студии в Лондоне во время тура "Русских балетов" 1911 года. На них, совершенно неузнаваемый, Нижинский снят в преувеличенном гриме, придающем Петрушке как искусственную искусственную кукольность, так и трагичность.

nizh-11.jpg

Было бы грустно думать, что распорядителем могилы теперь является такой малосимпатичный человек как г-н Махаев, но это, возможно, и не так.

Скончавшаяся в 1978 году Ромола хотела быть похоронена вместе с Вацлавом, но Лифарь отказал наследникам в удовлетворении её просьбы. В 2005 году, через 20 лет после смерти Сергея Лифаря наследники обратились с повторной просьбой, на этот раз к подруге Лифаря в течение последних 30 лет его жизни и его наследнице - графине Лилиан Алефельд-Лауриг , возглавляющей Фонд Лифаря и распоряжающейся всеми его активами. Это с большой степенью вероятности указывает на владельца могилы, разрешение которого требуется для подзахоронения.

Скорее всего, рассматривая просьбу, графиня думала о себе. Она сама завещала похоронить себя в одной могиле со своей последней любовью, танцором и хореографом, тоже ставшим легендой, хотя и с более счастливым концом - Сергеем Лифарем, покоящимся на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, рядом с Матильдой Кшесинской и неподалёку от Рудольфа Нуреева.

Старая графиня пожалела память Ромолы, которая, возможно, поломала судьбу Вацлава и свою, и с её позволения прах Ромолы, как и самого Нижинского был перезахоронен в его могилу на кладбище Монмартр.

nizh-10.jpg

Хочется надеяться, что Вацлава Нижинского, трагического Петрушку, сорвавшегося однажды с нитей своего недоброго кукольника, ничто более не потревожит.

Из: strannik 
Поделиться
Понравился материал?
Подпишитесь на нашу рассылку!
Подписывайтесь на нас в соцсетях –
читайте наши лучшие
материалы каждый день!